Века дикости и ненависти разделяли их. Они обоняли друг друга и разговаривали запахами. Запах крови, беспощадности, бесшумности тёк от тигрицы. Ночной треск камышей, хлюпанье грязи под копытами дикого кабана, дыхание ветра в ветках старого кедра, чуть слышный шелест обмёрзших почек шиповника, журчанье таёжной реки, хриплый крик ночной птицы, внезапный треск подламывающихся досок тигриной ловушки слышала Лора в эти тягучие минуты. Потом она услышала медленно приближающийся лай и увидела оскаленную пасть лайки над краем ямы. И больше она не могла лежать и сдерживать себя, и она опять начала метаться по клетке, прижимаясь затылком к прутьям и судорожно позёвывая. А Бандит, казалось, спал. Но это только казалось. Он вспоминал перестук колёс товарного вагона, запахи угля и мазута, быстро мелькающие за открытой дверью снежные леса, неожиданный и визгливый скрип тормозов, грохот сорвавшихся с креплений клеток, лязг железа, испуганный рёв тигров, невнятные крики людей, зажмуренные глаза Лоры, её длинное, гибкое тело, протискивающееся сквозь согнутые прутья клетки, бегущего к дверям вагона дрессировщика с шапкой в руках, других людей на снегу; и первый прыжок Лоры к дверям, первый удар её лапы по шапке укротителя и второй удар уже по плечу его, и вдруг опустевший проём дверей перед Лорой, её силуэт на фоне снега, и свой бросок, удар клыков, треск упругой и жёсткой кожи тигрицы под его клыками и сразу огромную боль в боку, и запах своей крови, и клокот ненависти.

И, вспомнив всё это, Бандит бесшумно оскалился и, низко опустив голову, пошёл в кладовку, понюхал бутыли рыбьего жира, полизал засыхающую конскую кровь и лёг левым боком к паровой батарее. Он всё сильнее ощущал тяжесть своей большой головы, челюстей, его голову тянуло к полу.